3. Сокрытые истории

Шел 1414 год от Рождества Христова, когда отец привел своего сына на ярмарку, проходящую в славном городе Ратае.

«А что там можно увидеть, папа?» - спрашивал мальчик, с восхищением глядя по сторонам. «Все», - отвечал отец. Мальчик ликовал, ибо зрел окрест как множество торговых лавок, так и уличных артистов и музыкантов.

На центральной площади города актеры странствующей труппы возводили сцену, на которой в самом скором времени должно было начаться импровизированное представление. «Спасибо вам за то, что приветили нас!» - восклицали зазывалы, и толпа на площади, жаждущая зрелищ, все росла. – «Красота Ратае поистине неописуема! Сегодня очам вашим мы представим три истории – кто-то победит, кто-то проиграет, а кто-то – не приведи Господь! – может даже умереть! Мы начнем по моему сигналу, и вы расплачетесь! Но вы должны поддержать нас аплодисментами, ибо иначе актеры начнут нервничать и забудут слова! Так что подходите – не стесняйтесь, подходите! Позвольте нам снять с плеч ваших хоть немного земного бремени! Ткачихи, отложите свои иглы, а вы, пекари, свое тесто! Ибо сегодня мы поведаем вам истории о священнике, кузнеце и рыцаре!»

«О рыцаре!» - восхитился мальчуган, потянул отца за рукав. – «Папа, там будут рыцари! Давай посмотрим на рыцарей!»

Он протиснулся поближе к сцене, лицезрев на ней актера, сжимающего в одной руке деревянный меч, в другой – деревянную же конскую голову на палке. За спиной его угрюмый старик в шутовском колпаке пытался жонглировать яблоками.

«То, что вы собрались на наше представление – поистине добрая удача», - обратился к почтенной публике актер. – «Мы – странствующие актеры Иоанна из Нойштрелица – самая замечательная труппа по эту сторону... площади. И мы исполним пьесу о трех назначениях людских. О жречестве, о шляхте и о тех, кто прозябает в нищете! Так же, как Господь разделил зверей по множеству видов, людей он разделил на три различных рода: те, кто молится за нас, те, кто облачен в доспехи и сражается за нас... и те, кто гребет дерьмо лопатами! Но таков наш уклад – так распорядилось само творение! Священники защищают наши души, а паны – тела... Но всегда найдется более одного шляхтича, и то, кто из них станет вашим господином, решается на рыцарском поединке!.. Чувствую, вы все в предвкушении! Посему следуйте за мною к турниру в далекие земли! Там хитрость ценится больше доброго коня, а честь ломается легче, чем расколотое копье».

И актер начал историю, произошедшую некогда в городе Нюрнберге...

Рыцарский турнир, проводимый у стен города, был в самом разгаре.

В поединке на ристалище верх над противником одержал пан Здеслав из Аулибица, и свидетели его победы рукоплескали молодому рыцарю.

В королевской ложе наблюдал за происходящим король Вацлав, задумчиво потягивая вино из кубка. «Наслаждаетесь турниром, Ваше Величество?» - обратился к монарху герр Стромер, и видя, сколь мрачен Вацлав, поспешил добавить: «Если вы устали от поединков, заверяю, у нас осталось последнее действо – а затем ожидает пир». «Пир – это еще хуже», - процедил король. – «Не пойми меня неправильно, герр Стромер – ты организовал прекрасный турнир, следует отдать тебе должное, - но я хотел отдохнуть от забот престола. Вместо этого паны разбивают друг другу головы, а затем, едва будучи в сознании, досаждают мне своими проблемами».

Тем временем распорядитель объявил о последнем действе в сегодняшнем турнире – королевской джостре. На поле выехали конные рыцари, предстояло которым сойтись друг с другом на копьях...

...Лекарь зашивал своему господину рассеченную в поединке бровь, недовольно ворчал, орудуя иглой: «Трачу свои способности почем зря, пан. Чтобы врачевать эти небольшие рассечения, не нужно мне было Сорбонну заканчивать». «Прости, что разочаровываю тебя, Губерт», - процедил Здеслав, терпя жгучую боль. – «В следующий раз я позволю себя изувечить – только для того, чтобы тебя порадовать. А может отправлю тебя туда, где ты на самом деле нужно – в чумной квартал, например».

Губерт шутку не оценил, и, закончив зашивать рану, указал шляхтичу на бутылочку, которую поместил на походный табурет, молвив: «Это зелье из белены и белладонны. Но если ты не хочешь провести день в бреду и галлюцинациях, пить его я не рекомендую. Лучше уж вино».

Распорядитель зычно объявил о том, что в поединке на копьях принимают участие пан Луцник из Лёйтша и пан Радциг из Двойицы. Отставив кувшин с вином, Здеслав резко поднялся на ноги, зашагал к ристалищу, бросив лекарю: «Я должен это увидеть!»

...Первый удар копий приняли на себя щиты противников, после чего рыцари разъехались, повернули коней. Здеслав взгляд не открывал от Радцига, пробормотал задумчиво: «Он всегда наносит удары низко, изматывает противника, заставляет его опустить щит». «Два раза низко, один высоко», - согласился с ним Губерт.

Вацлав просил находящуюся в ложе Анну, сестру пана Здеслава, наполнить вином его кубок, в то время как рыцари готовились вновь устремиться друг к другу. «Обещаешь, что ничего не попросишь взамен?» - игриво бросил король служанке, и та улыбнулась: «Не обещаю». «Женщины!» - рассмеялся Вацлав.

Во втором заезде рыцари вновь ударили друг друга копьями в щиты, разъехались, и распорядитель возвестил, что все решится в третьем заезде. Сменив расколовшиеся копья, двое съехались вновь... и на этот раз Радциг ударил копьем Луцника в плечо, выбив того из седла, после чего, остановив коня у королевской ложи, вскинул руку, а распорядитель провозгласил о его победе в поединке.

«Наконец-то», - с облегчением вздохнул Вацлав, которому турнир донельзя наскучил, и, поднявшись на ноги, бросил Стромеру: «Надеюсь, пир окажется достойным».

Здеслав же на протяжении трех заездов глаз от Радцига не открывал, и определил, в какую сторону тот всегда наклоняет щит, чтобы подставить его под удар копьем.

Анна бросила победителю венок, и Радциг тут же водрузил его на голову. Здеслав неодобрительно нахмурился...

Довольный собой, Радциг вернулся к шатру, смыл с себя пот и пыль в лохани, в то время как конь доедал венок панны Анны. «Ты меня видел, Збышек?» - хвастливо обратился шляхтич к своему старому сварливому слуге, неодобрительно разглядывающему расколотый щит. – «Я был как рыцарь из легенды о короле Артуре!» «Замечательно, мой пан», - отозвался Збышек, возвращая щит и доспехи Радцига в шатер. – «Этим утром казалось, что ты копьем в Круглый Стол попасть не сумеешь».

«Этот мир сходит с ума», - поморщился Радциг, утираясь тряпицей, - «слуги наглеют день ото дня. А король видел наш поединок?» «К сожалению, нет», - покачал головой Збышек. – «Ему было скучно даже находиться там. Но пан Здеслав от тебя глаз не отводил». «Как и его сестра», - усмехнулся Радциг. – «Надеюсь, она изучала меня для сегодняшнего вечера».

Слуга протянул пану рубаху, и, пока облачался тот в нее, поинтересовался: «И чем же, скажи на милость, ты так заинтересовал панов Аулибицских?» «Их семья положила глаз на Серебряную Скалицу», - пояснил Радциг, меняя одежды пред вечерним пиром. – «Их отец спит и видит серебряные рудники, а сын унаследовал его амбиции. Также он делает всякую грязную работу для Вацлава, посему и зрит себя наиболее подходящим претендентом. И он был весьма раздражен, узнав, что король также рассматривает и меня. Я думаю, Здеслав на протяжении всего турнира докучал Вацлаву вопросом Скалицы».

«Король, должно быть, восхищен», - не сдержал сарказма слуга, и Радциг вздохнул: «Что не очень хорошо, ибо наш венценосный сюзерен готов отдать Здеславу Скалицу лишь для того, чтобы тот перестал ему докучать. Турнир короля мало интересует, стало быть, мне придется проявить себя на пиру. Но с королем мне следует быть осторожным...»

«Мир переворачивается с ног на голову», - посетовал Збышек, протягивая пану кубок с горячим варевом, одним из ингредиентов коего выступало топленое сало. – «К каждым днем шляхта становится все более горделива». «Збышек, это похоже на горящее дерьмо с травами», - нахмурился Радцег, понюхав варево, и слуга пояснил: «Ты знаешь, что должен подмаслить короля перед пиром, или все закончится так, как прошлой ночью».

Поморщившись, Радциг одним залпом осушил кубок, а Збышек поинтересовался: «Скажи, благородный пан, а тебе самому Скалица зачем? Из-за серебра?» «Да, на вкус как дерьмо с травами», - заключил Радциг, отдышавшись. – «Да, дело в серебре. И нам нужно где-то еще спрятать Яну с ее бастардом».

Вечером Радциг и Збышек покинули палаточный лагерь, направившись в город...

Заметив сестру в коридоре замка, Здеслав обратился к девушке, молвив: «Я заметил, пан Радциг впечатлил тебя». «Не слишком ли поздно играть в заботливого старшего брата?» - усмехнулась Анна. «Я просто хочу напомнить тебе, дражайшая сестрица, что мы здесь не ради зеленых глаз Кобылы», - процедил Здеслав. – «Наша задача...» «Получить Серебряную Скалицу», - кивнула девушка. – «Не волнуйся, я слушала отца столь же внимательно, как и ты... Но не похоже, что твои успехи на турнире впечатлили короля». «К сожалению, это так», - признал Здеслав. – «Но наш досточтимый хозяин, Ульман Стромер, был весьма впечатлен. Думаю, я смогу убедить его поставить на меня свои деньги... Возможно, в буквальном смысле – чтобы он смог замолвить за меня словечко перед королем».

«О, семейство Аулибиц что-то замышляет», - отметил Радциг, наряду со слугой поднимаясь по ступеням, ведущим к пиршественному залу. Брат с сестрой резко обернулись к нему, но Кобыла лишь махнул им рукой: «Я просто мимо прохожу».

«Пан Радциг», - приветствовала шляхтича Анна, а Здеслав вымолвил: «Ты прекрасно проявил себя в поединке сегодня. Надеюсь, завтра удастся повторить успех. Ужасно будет, если я незаслуженно получу золото Стромера».

Радциг велел слуге оставаться на замковой кухне и дожидаться его, сам же отвечал Здеславу: «Ничего, Здеслав, мне нужен иной драгоценный металл».

Трое проследовали в пиршественную залу, где за столом расположились шляхтичи; во главе восседали король Вацлав и герр Стромер. В зале отплясывал шут, исполняя вульгарные песни.

Поднявшись из-за стола, Стромер провозгласил тост за короля Вацлава IV... и за немецких рыцарей, сражающихся во славу Христа на востоке. «Хотя если они вновь разобьют лагерь на тракте, ведущем к Кракову, то ответят передо мной», - усмехнулся пан Нюрнберга.

Пир начался; гости предались яствам и выпивке, музыканты начали играть, а шут исполнял скабрезные песни.

Наполняя вином кубок Стромера, Здеслав убеждал того: «Тебе Серебряная Скалица может принести хорошую прибыль. Конечно, в случае, если паном Скалицы стану я. Кто-то иной может оказаться не столь щедрым».

Заметив тихую беседу Здеслава и Стромера, Радциг подозвал шута, что-то шепнул ему на ухо, вложив монету в ладонь, и дурак исполнил пару презабавных куплетов про молодого Аулибица, что вызвало смех у пирующих. У всех, за исключением самого Здеслава.

«Не заставляй меня объяснять тебе, как вести себя на пиру, Радциг», - процедил Здеслав, и Радциг не преминул огрызнуться: «Ты похож на пса, который лает, но не кусает. Но если хочешь попытаться – что ж, давай». «Тем не менее, ты позволяешь вести битву тому, у кого колокольчики на колпаке», - заявил Здеслав. – «Хотя ничего иного я и не ожидал». «Так для того этот шут и здесь», - усмехнулся Радциг. – «А ты, наверное, для того, чтобы споить хозяина и присесть ему на уши». «Никого я не спаиваю», - возразил Здеслав. – «Это вино – Аулибицкое красное, одно из лучших наших товаров. Я сам его выдерживал для сегодняшнего вечера, и создано оно на основе семейного рецепта». «Без специй его пить невозможно вовсе», - парировал Радциг.

«Насколько мне известно, прошлой ночью ты не был столь разборчив», - поддел Здеслав оппонента. – «Пил все, что горит. Может, стоит чуть поостыть». «Шляхтичи пьют вино, это обычное дело», - отозвался Радциг. – «Если ты собираешься его кипятить и выдерживать, то, возможно, тебе следует отправиться на кухню к слугам». «О, как бы мне не увидеть, как ты заделаешь очередного бастарда какой-нибудь бедной кухарке», - фыркнул Здеслав. – «Мой желудок такого зрелища не вынесет». «В этом случае лучше забудь о Скалице», - нашелся Радциг. – «Для политики желудок нужно иметь сильный... И кстати, вспомнил: у меня с собой подарок: сливовая настойка с моей родины».

Поднявшись из-за стола, Радцит в наступившей тишине принялся пить настойку прямо из кувшина, а после довольно рыгнул, бросил Здеславу: «Если желудок выдержит... могу угостить».

Терпение короля лопнуло. «Довольно, вы, гавкающие псы!» - рявкнул он, и оба молодых шляхтича сникли. – «Думаете, я прибыл на этот турнир, чтобы выслушивать ваши пьяные пререкания?! Если вы оба так жаждете заполучить Скалицу, сразитесь за нее завтра на турнире. Герр Стромер организует ваш поединок – и больше я не хочу об этом слышать! Вон с глаз моих, и оставьте, наконец, меня в покое!»

Здеслав и Радциг покинули пиршественную залу. Кобыла разыскал на кухне своего слугу, и, сунув два пальца в рот, выблевал в ведро сливовую настойку. «Запах, как у дерьма со специями», - прохрипел Радциг, утирая рот тыльной стороной ладони, и Збышек усмехнулся: «Зато ты трезв как дева в церкви!»

Возвращаясь в отведенные им комнаты, обратилась Анна к брату, молвив: «Похоже, ты получил, что хотел». «Думаю, Кобыла хотел того же», - отозвался тот. – «Думаешь, он способен на нечестную игру?»

«Ты слишком подозрителен», - отметила Анна. «Мы должны удостовериться в победе», - настаивал Здеслав, и Анна кивнула: «По крайней мере, в этом вопросе мы придерживаемся единого мнения».

Радциг же и Збышек заглянули в корчму, где сытно поужинали и пропустили по бокалу пива.

«Сало в моем желудке – отличная идея, мой верный сквайр», - похвалил пан своего слугу. – «Хороший трюк – иначе я бы был вусмерть пьян на глазах Вацлава. Однако аппетит от этого разыгрался. Не говоря уж о том, что изо рта несет, как из турецкой уборной». «Собираешься впечатлить кого-то сегодня ночью, мой пан?» - осведомился Збышек.

«После пира Анна, скорее всего, из игры вышла», - заявил Радциг, потянувшись. – «Боюсь, ее брат может нанести мне визит вежливости». «Он столь смел?» - удивился Збышек. «Я целый вечер подначивал его», - напомнил Радциг.

Поднявшись из-за стола, Збышек советовал своему пану отправляться прямиком в постель – хватит на сегодня приключений. Слуга удалился... а в переулок ступили трое здоровяков, приблизились к Радцигу. «Давай угадаю – вы здесь, чтобы передать мне приветствие от Аулибица?» - осведомился тот, после чего резко вскочил на ноги, съездил кубком по физиономии одного из головорезов, пнул ногой второго... и бросился наутек.

Радциг бежал, не разбирая дороги... когда кто-то втолкнул его в дверь дома. Как оказалось, то был слуга Анны, а сама она спустилась вниз по лестнице, проворковав: «Пан Радциг, как же нам повезло встретиться сегодня. Не соблаговолишь ли подняться наверх, чтобы обсудить наши вопросы?»

Анна провела Радцига в свою опочивальню, и поинтересовался тот: «Ты хочешь обсудить со мной судьбу Серебряной Скалицы?» «Мне неинтересны игры, в которые вы играете с моим братом, ровно как и то захолустье близ Кутна-Горы», - отвечала Анна. «Даже серебряные рудники неинтересны?» - осторожно уточнил Радциг. «А что мне с ними делать?» - пожала плечами панна. – «Все равно меня выдадут замуж в какую-нибудь иноземную семью. Для меня важно лишь, чтобы мой будущий супруг был богат. Достаточно богат, чтобы тратить на меня больше, чем это делает мой брат». «Мне казалось, живешь ты весьма достойно», - отметил Радциг.

Анна подошла к кровати, уточнила у ночного гостя: «А ты точно забрел сюда случайно? Я надеялась, ты пришел, чтобы вернуть мне венок». «Я надеялся избавить тебя от еще одного», - смело заявил Радциг, и Анна усмехнулась: «Не хочу тебя разочаровывать, но ты на несколько лет опоздал».

Эту ночь они провели вместе... а когда Радциг проснулся, Анны в комнате уже не было. Радциг сполз с кровати, оделся; голова раскалывалась от похмелья. «Пусть победит сильнейший», - значилось в записке, оставленной у кровати Анной.

Радциг бегом бросился прочь из города – к турнирному полю, где полным ходом шли приготовления к сегодняшним состязаниям...

Король Вацлав и герр Стромер уже расположились в ложе. Монарх был воодушевлен, полагая, что сегодня увидит первое по-настоящему интересное действо турнира.

Узнав о том, что предстоит его пану поединок с Радцигом, Губерт приободрился, заявив, что пойдет загодя прокаливать иглы – они сегодня пригодятся.

«Довольно, Губерт», - оборвал лекаря Здеслав. Он седлал коня и был не в настроении. «Или я продам тебя прокаженным, и будешь их язвы врачевать», - пригрозил пан, возясь с подпругой. – «Ее следует заменить, или она однажды лопнет, и я полечу кубарем на землю».

Здеслав просил сестру не стоять рядом, рот разинув, а помочь ему с подпругой, дабы седло сидело неподвижно на спине коня. Юноша нервничал; Радциг до сих пор не появился на турнирном поле, и Здеслав боялся, что будет выглядеть полным глупцом, ожидая противника.

«Наш просвещённый государь куда снисходительнее к похмелью, чем к опозданиям», - прошипел он, и Анна усмехнулась: «Не тревожься. Явится в самый последний миг... совершенно не выспавшимся. Я об этом позаботилась». «Ох, могу себе представить», - хмыкнула Здеслав. – «Ты всегда умела смешивать удовольствие с делом».

Нить подпруги лопнула, и Здеслав выругался, а затем обернулся к сестре, продемонстрировав ей крест, коий носил на цепочке на шее. «Знаешь, что это такое, сестра?», - осведомился он. – «Вот награда за службу королю. За дело, что я провернул у одного... моста. Я исполнил всё, о чём просил меня Вацлав — а теперь должен драться за Скалицу против этого пьяного блудача».

«Радциг», - подсказал Губерт, измельчая в ступе некие травы. «Ну да, а кого я еще мог иметь в виду?» - огрызнулся Здеслав, и лекарь покачал головой: «Нет, вон он – Радциг Кобыла!»

Брат и сестра обернулись, лицезрев бегущего со всех ног к шатру своему Радцига. «Вид у него, конечно, не бравый...» - протянул Здеслав задумчиво, - «но, возможно, сил остается достаточно. С похмелья, усталый...»

Обратившись к лекарю, поинтересовался Здеслав, осталось ли у того то самое зелье...

Ворвавшись в шатер, Радциг потребовал у опешившего Збышека, чтобы тот помог ему облачиться в доспехи.

«Где тебя, к дьяволу, носило, пан?» - только и выдавил слуга. «Я вел всевозможные дипломатические беседы... с семейством Аулибиц», - признался Радциг.

Надевая доспехи, признался он слуге: «Здеслав натравил на меня троих головорезов, а Анна... впрочем, неважно. Как же у меня в глотке пересохло!» «Я ни на миг не сомневался, что ты явишься», - заверил Радцига Збышек. – «Конь готов, пан».

Держа в руке бокал красного вина, в шатер ступил Здеслав, пропел с лучезарной улыбкой: «Радциг, друг мой, я пришёл пожелать тебе удачи в нашем поединке! Да победит сильнейший!» «О, я уверен, ты пришёл поглядеть, как твои прихвостни меня отделали», - прорычал Радциг. – «Не повезло тебе».

Он выхватил бокал из рук Здеслава, сделал несколько глотков, а Аулибиц нахмурился, покачал головой: «Понятия не имею, о чём ты, Радциг. Я никогда не поручал простолюдинам бить тебя — ведь теперь у меня есть возможность сделать это самому». «Потому что ты не чураешься жульничества», - заявил Радциг, и Здеслав подтвердил: «Верно. Но посылать головорезов — не мой стиль. А вот отравить вино... это как раз по мне».

Радциг выплюнул вино, в гневе отбросил кубок в сторону, и Здеслав, выхватив кинжал, отступил на несколько шагов от разъяренного Кобылы. «Ты был прав в одном – вино Аулибицев действительно на вкус как моча», - процедил он. – «К счастью, пряности, которые мы покупаем, скрывают дурные запахи. В том числе и запахи яда. Я бы сказал тебе об этом, но шляхтичи не смешивают вина – а просто пьют, верно? Ты так предсказуем – как, впрочем, и на турнирном поле».

«Ты отравил меня?» - проскрипел Радциг. «Не волнуйся – к вечеру ты почувствуешь себя лучше», - осклабился Здеслав. – «Скоро тебя начнет бросать то в жар, то в холод, накатит слабость... Симптомы, неотличимые от похмелья. Никто не поверит в то, что ты был отравлен – после твоего сокрушительного поражения. Я ведь говорил тебе: не нужно пить».

Збышек напомнил хозяину о том, что у того, вероятно, еще осталось сало в желудке. Радциг сунул пальцы в рот, и его вырвало. «Я тебе говорил – ты пес, который лает, но не кусает!» - с этими словами Кобыла съездил кулаком по физиономии Здеслава, выбив тому зуб.

«Ты за это заплатишь!» - разозлился Аулибиц. «Увидим», - отрезал Радциг. – «А теперь пошел вон из моего шатра!»

...Вскоре Здеслав и Радциг оседлали конец, взяли в руки копья и щиты и разъехались на позиции, дабы в джостре определить исход противостояния – и право на владение Серебряной Скалицей. Радциг чувствовал себя неважно – что не укрылось от его противника.

Анна, как и прежде, подносило вино королю в его ложе, и обратился Вацлав к деве: «Ты, наверное, еще более напряжена, нежели я, Анна?» «Это наверняка будет интересный поединок, Ваше Величество», - отвечала Анна.

Распорядитель турнира возвестил о начале джостры между паном Радцигом Кобылой из Двойицы и паном Здеславом из Аулибица.

Гунтер передал Здеславу копье, шепнув: «Помни, пан – дважды вниз, затем неожиданно вверх. Он отклоняет щит в другую сторону».

Кивнув, Здеслав пришпорил коня. В первом заезде он расколол свое копье о щит Радцига, и распорядитель постановил, что заезд остался за паном Аулибицем.

Радцига мутило, и, вернувшись на изначальную позицию, признался он Збышеку: «Чувствую себя, как после крещения в Сазаве». «Ты выглядишь в сто раз лучше», - заверил его слуга. – «Не хорошо, но лучше».

Едва Радциг взял в руки новое копье, как Здеслав пустил коня в галоп. Кобыла едва успел выставить щит, принявший на себя удар копья, и вскрикнул от боли в ребрах.

Двое разъехались вновь, и Здеслав помахал толпе, и, принимая из рук Гунтера вновь копье, усмехнулся: «Он прост, как свиная вырезка в таверне. Положение его щита прямо говорит о том, куда он нанесет удар».

«Два заезда за паном Здеславом!» - возвестил распорядитель. – «Пану Радцигу Кобыле необходимо сбросить противника с коня, чтобы победить в джостре!»

Радциг отбросил в сторону расколотый щит, и, когда Збышек передал ему копье, пришпорил коня, направив того к противнику. Видя, что пан его едва держится в седле, Збышек схватился за голову, с ужасом наблюдая на происходящим.

«Да он обезумел!» - хмыкнул Здеслав, разворачивая коня. Удар копья Радцига он принял на щит, и раскололось копье... а подпруга Здеслава лопнуло, и пан, не удержавшись в седле, рухнул наземь.

Распорядитель назвал победителем пана Радцига Кобылу, и турнирное поле взорвалось овациями. Збышек бросился к своему пану, который, похоже, уже ничего не соображал, крича: «Поверить не могу, что ты провел такой прием – но золото твое!»

Видя, как разъяренный Здеслав пинает в пыли подведшее его седло, Радциг протянул задумчиво: «Он не мог не заметить, что подпруга на седле ослаблена... если только...» Кобыла обернулся к королевской ложе, и панна Анна подмигнула ему, продемонстрировав ремень от подпруги.

Радциг улыбнулся ей в ответ, молвил, обращаясь к слуге: «Думаю, сегодня победитель турнира оказался неожиданным, но... меня вполне удовлетворит серебро».

...Так, вскорости Серебряная Скалица обрела нового пана, который явился в селении сие наряду с челядью... а также Яной и ее сыном...

«На сим завершается история о доблести и предательстве», - возвестили уличные актеры, - «песнь, должная напомнить нам о том, что лишь женщины ведают, как решить некоторые вопросы».

Мальчугана представление весьма воодушевило, и обратился он к отцу: «А ты научишь меня на лошади ездить? И копьем сражаться? И мечом?» «Жизнь авантюриста не такая, как на турнирах», - урезонил тот паренька. – «Я научу тебя сражаться мечом – а какой-нибудь головорез подстрелит тебя из арбалета».

Мальчонка заметно приуныл... а актеры переходили ко второй части представления. Один из них отбросил деревянное копье, взяв в руки молот, вымолвив: «Кузнец должен обладать огромной силой, широкими плечами да пудовыми кулаками! Но кузня истинного мастера жарка, как само пламя, и, когда зрит он несправедливость, то никогда не остается в стороне. Он знает, что, как и железо, человека тоже закаляет огонь...

И следующая наша пьеса – история о ковале с искрой во взгляде! Мы поведаем о возведении собора, где встретим священников, злодеев и благородную госпожу. Но будьте начеку! Подобные действа полны опасных ловушек... История эта не позволит вам заскучать – история о человеке скромного происхождения, и о бремени, тяжком даже для тех, кто разделяет его непростое ремесло...»

Собравшиеся на площади обратились в слух...

Ее Величество, королева София Баварская почтила визитом своим строящийся в Праге собор святого Аполлинария Равеннского, непременно станет который истинно величественным образцом зодчества.

Встречали венценосную особу близ собора церковные служители, и королева, приветствовав отца Иоанна, высоко оценила усилия епархии по возведению собора. «Мне кажется, тебя что-то гложет, отец», - молвила София. – «Прошу, откройся мне». «Это я ваш духовник, Ваше Величество», - улыбнулся священник. «И добрый друг», - подтвердила королева, сжимая ладони Иоанна. – «Ты знаешь, я всегда готова тебя выслушать».

Заверив Софию Баварскую в том, что беспокоиться ей не о чем, святой отец пригласил королеву проследовать в возводимый собор...

В соборе работа спорилась.

Один из работяг, молодой Прокоп, просил кузнеца Мартина починить сломанное долото, и тот повертел инструмент в руках, вздохнул: «У меня своей работы невпроворот. И я кузнец, и не занимаюсь починкой... Но так и быть, починю его для тебя. Хотя это случается уже третий раз – ты держишь инструменты так, как свинья – кость. Что бы ты в руки ни брал, оно ломается. Каждый раз, когда ты отлить идешь, я боюсь услышать вопль боли».

Мимо проходил Оттокар, держа в руках длинные гвозди, и Прокоп не преминул ткнуть в сторону мастерового пальцем, выпалив: «Потому что Оттокар чинит так, чтобы все было якобы сделано, но лишь на первый взгляд». «Отстаньте от меня оба!» - бросил Оттокар, не оборачиваясь. – «Не я виноват в том, что Прокоп не знает, с какой стороны за долото браться. Он и жену удержать не может».

Прокоп полез было к Оттокару с кулаками, но Мартин преградил парню путь, пригрозил увесистым железным прутом, молвив: «Остынь, слышишь? Единственная причина, по которой я еще не перетянул тебе этим прутом по спине в том, что мне же потом его и чинить придется. Но в следующий раз я таким добрым не буду».

Ответить Прокоп не успел, ибо ступивший в здание отец Иоанн рассвирепел, узрев перебранку мастеровых, велел им вести себя подобающе пред Ее Величеством королевой Софией Баварской.

Последняя проследовала в собор, и Мартин, Оттокар и Прокоп почтительно склонился головы. Прокоп попытался было даже руку королеве поцеловать, за что удостоился подзатыльника от отца Иоанна.

«Оставь его, отец Иоанн», - милостиво улыбнулась королева. – «Немного дерзости дозволительно – в конце концов, они вершат здесь промысел Божий. Это будет великая церковь, я могу представить себе реликвию в ее сердце. Как думаешь, возможно ли подобное в будущем?» «На все воля Божья, Ваше Величество», - развел руками преподобный.

«Я не сомневаюсь...» - начала королева, когда подоспел к ней посланник, заявив, что король требует присутствия ее при дворе. «Передай моему супругу, что я вернусь к полудню», - изрекла София, и посланник поклонился: «Немедленно, Ваше Величество». «Я сказала, я вернусь...» - начала королева, и посланник, который готов был сквозь землю провалиться, выдавил: «Король весьма раздражен, моя госпожа».

Вздохнув, королева обернулась к Иоанну, с сожалением заключив, что придется им закончить осмотр собора раньше, чем планировалось. «Могу я сопровождать вас, Ваше Величество?» - осведомился священник. «В этом нет нужды, отец», - отвечала владычица. – «Увидимся в воскресенье».

С этими словами она покинула собор, и Мартин, заметив, сколь встревожен отец Иоанн, обратился к нему: «А что означает ‘весьма раздражен’?» «То, что он злее, чем обычно», - отвечал священник. – «Вся ситуация между архиепископством и королем Вацлавом становится опасной. Король даже призвал архиепископа в Прагу после дня святого Иосифа. Да сразит меня недуг к тому времени – ох, не хочу я этой встречи. Куда безопаснее охотиться с Розенбергами». «Я могу ударить тебя молотком по голове», - с готовностью предложил Мартин. – «Несчастные случаи происходят время от времени».

«Для этого потребуется тот, кто может молоток в руках удержать!» - Иоанн обернулся к собравшимся чуть поодаль мастеровым, повысил голос: «И король, и архиепископ наверняка выскажут мне все, что думают, за отсутствие видимого продвижения в строительстве. Мы все отлыниваете, а кому в итоге объясняться придется? Мне!»

«Не волнуйся, отец Иоанн, через несколько недель здесь даже реликварий будет», - заверил священника Мартин, и тот хмыкнул: «Ну да, конечно, и сам Папа прибудет, чтобы проповедь прочесть?»

«Я их с самого рассвета работать заставляю, отец Иоанн!» - пожаловался настоятелю каноник Линхарт, указал на Прокопа: «А вот Прокопий даже не приступил еще к работе над пресвитерией...» «Не лезь в мое ремесло, каноник», - осадил священника Прокоп. – «Сам-то ты едва перо держать можешь, вечно чернилами весь перемазан! А с камнем следует осторожно обращаться!»

«Уж кто бы говорил...» - не сдержался Оттокар, и Мартин резко обернулся к нему: «Я тебя предупредил, парень».

«Но Ее Величество была права», - обратился каноник к настоятелю. – «Этому святилищу необходима реликвия». Прокоп лишь хмыкнул, услышав эти слова, ибо уповал на то, что, когда Сигизмунд вернет Святую землю, в церквях отсюда и до самой Венгрии реликвий будет предостаточно.

«Да, у нас будут выставлены все пальцы святого Георгия», - молвил отец Иоанн, и Мартин заявил почтительно: «Реликвии – это, конечно, хорошо, отец, но церковь возводится из камня и железа. А железа нам необходимо заказать больше, чтобы сделать зажимы для дома каноника».

«Тогда нам не помешает заглянуть к Дивишу, чтобы убедиться в том, что наш дорогой ректор не спустил все на шлюх и выпивку», - усмехнулся Иоанн, после чего покинул собор наряду с Линхартом и Мартином.

Трое направились к дому ректора, когда изнутри того донесся грохот. Трое ринулись в здание, с ужасом лицезрев Дивиша, рухнула на которого потолочная балка; ректор был мертв...

«Наверное, плохо закреплена была», - вздохнул Мартин. – «Я его предупреждал, что тут все еще строится, но...» «Знаю», - скорбно произнес Иоанн. – «Он всегда спешил, глупец». «Он даже не должен был сидеть на этом месте», - стенал каноник, закрывая лицо руками. – «Наверное, передвинул стол поближе к окну...»

Иоанн просил Линхарта взять в себя в руки; Мартину же велел сбегать за Бенешем, дабы вытащить из-под балки тело усопшего и унести его. «Мы должны осмотреть балку», - начал было кузнец, но настоятельно покачал головой: «Немедленно, Мартин!»

Мартин выбежал из здания, слыша, как Иоанн пытается взывать к разуму предавшегося отчаянию Линхарта...

...Позже, когда монахи выносили тело ректора из здания, отец Иоанн шепнул Мартину: «Его мирские тяготы закончены, Мартин, наши же лишь возросли». «Что я могу сделать?» - осведомился тот. «Возвращайся к работе, а об отпевании и погребении позабочусь я, ибо это мой долг», - молвил настоятель. – «И я буду весьма признателен, если завершение строительства пройдет гладко. Коль это случится, значит, Дивиш станет святым покровителем мастеровых».

Вернувшись в собор, Мартин сразу же заметил, что его инструменты лежат не там, где он их оставлял. «Оттокар, ты трогал мои инструменты?» - сдерживая гнев, обратился Мартин к мастеровому, и тот отгрызнулся: «С чего бы? У меня свои есть...» «Не такие хорошие, и не...» - начал Мартин, когда в собор ступила супруга Оттокара наряду с его малолетним сынишкой, и, обратившись к мужу, потребовала ответа: «Можешь объяснить, почему прошлой ночью домой не вернулся?!»

«Наверное, для того, чтобы ты заявилась сюда и меня распекала», - бросил Оттокар в ответ. – «Отправляйся домой, Мария, я работаю!» «Я лишь хочу поинтересоваться, озаботишься ли ты тем, чтобы вернуться домой вечером», - не отступала женщина. «И затем это тебе знать?» - процедил Оттокар. «Может потому, что ты обещал, наконец, начать вести себя как отец?!» - выкрикнула Мария. «Мария, не начинай!» - разозлился мастеровой.

«Ты обещал своему сыну...» - заявила женщина, указывая на хнычущего паренька. «Он даже не мой...» - начал Оттокар, но осекся, тяжело вздохнул, вымолвил: «Послушай, Мария, я просто хочу заработать немного грошей, клянусь. Я вернусь сегодня домой и все тебе расскажу, обещаю».

«Чего вылупился?!» - бросила Мария Мартину, бывшему свидетелем перепалки, после чего, взяв сынишку за руку, покинула собор...

...Дождавшись ночи, Мартин вернулся в дом ректора, осмотрел сломанный гвоздь, торчащий из потолочной балки, придя к выводу, что изготавливал его определенно не он.

Из соседней комнаты донесся шум, и Мартин, подняв повыше фонарь, шагнул в помещение. Некий человек, облаченный в ризу, выступил из теней, ударил Мартина молотом по руке, бросился наутек. Мартин рванул его за ризу, оторвал полоску ткани, но человек вырвался, растворился в ночных тенях...

Поутру Мартин вбежал в собор, набросился на Оттокара, обвиняя того в ночном происшествии. Оттокар, однако, утверждал, что понятия не имеет, о чем там Мартин говорит, обещал доложить обо всем отцу Иоанну. И все же Мартин был уверен, что злоумышленник – Оттокар, и никто иной... хоть и не мог сего доказать...

Мартин взялся за работу, краем глаза наблюдая, как Оттокар о чем-то говорит с каноником... а через какое-то время к кузнецу подошел настоятель, выпалил гневно: «Можешь объяснить, безумец, почему ты мне только лишней работы добавляешь?! Думаешь, у меня ее недостаточно, и мне нужно разбираться с тем, почему в моей церкви кузнец драку начинает?! Ты обещал, что такого не будет боле!» «Оттокар доложил», - поморщился Мартин, и Иоанн подтвердил: «И имел полное право на это!»

«Смотри, настоятель», - Мартин продемонстрировал святому отцу выкованный им гвоздь, пояснив: «Этот процесс называется отжигом. Когда после ковки ты оставляешь гвоздь медленно охлаждаться в золе, от обретает прочность. Этот гвоздь способен выдержать давление. Он может искривиться, но не сломается никогда. Однако, если охладить железо слишком быстро, оно становится крепче, но более ломким, и расколется даже при небольшой нагрузке».

«Я не улавливаю какую-то метафору о человеческой природе?» - осведомился Иоанн, и пояснил Мартин: «Никакой кузнец бы не стал вбивать подобные ломкие гвозди в потолочную балку, и уж точно не я! Ректор был убит, Иоанн».

Настоятельно продемонстрировал кузнецу серебряный крест, вымолвив: «Знаешь, что это, Мартин? Этот крест был дарован архиепископству наемником, обретшим веру на поле брани в Косово. Он отдал его и стал священником. Я ношу его, дабы напоминать себе о том, что пути Господни неисповедимы. Случались и более странные вещи, нежели балка, рухнувшая на строительстве и кого-то убившая. Просто ты затаил зло на Оттокара!»

«Это не имеет отношения к делу!» - всплеснул руками Мартин. «Не имеет?» - переспросил Иоанн. – «И кто же, по-твоему, убил ректора?» «Ну... Оттокар...» - промямлил коваль, и настоятель, скрестив руки на груди, осведомился: «Стало быть, ты не только нашел убийцу, которого – так сложилось – ненавидишь, но готов огласить ему приговор и казнить?»

«Тот, кто это сделал, был определенно сведущ в кузнечном деле!» - настаивал Мартин. «А, возможно, никто не совершал злодеяния!» - возражал настоятель. – «Бенеш задает мне вопросы о делах провоста, архиепископ уже пути, король пребывает в ярости, и ты думаешь, у меня есть время и желание разбираться с твоими...»

«И посему ты готов закрыть глаза на убийство?!» - возмутился Мартин. «Никто боле не думает, что это было убийством!» - напомнил ему Иоанн. «Никто боле не является кузнецом!» - возражал коваль, и настоятель согласился: «Не является. А ты являешься. И ты отвечаешь за ковку гвоздей. Ты действительно хочешь начать задавать вопросы? Потому что всем другим будет казаться, что в произошедшем – твоя вина, и что ты пытаешься свалить ее на кого-то другого! Посему именем архиепископства я приказываю тебе оставить эту затею. Мы вернемся к сему делу позже. Или ты хочешь сказать мне что-то еще?»

Мартин долго молчал, а после бросил: «Нет». «Хорошо», - молвил настоятель. – «Я рад, что мы поняли друг друга. Возвращайся к работе. Обещаю, мы еще вернемся к этому разговору».

...Мартин до позднего вечера боле не отвлекался от работы... а после заглянул в жилище Оттокара. Мария встретила гостя весьма неприветливо, процедив: «А, ты тот самый второй кузнец. О тебя здесь не очень-то хорошо говорят». «Меня это не удивляет», - произнес Мартин. «Если ищешь Оттокара – его здесь нет», - заявила хозяйка, и полюбопытствовал Мартин: «И где же он?»

«Нет его здесь!» - вспылила Мария. – «Вы, мужчины, никогда не рассказываете о том, куда идете?» «Мне все еще необходимо знать, где он», - стоял на своем Мартин, и женщина вздохнула: «Все вы одинаковы. Его отец такой же. Предположительно, отправился с турками воевать, но вполне может бастардов строгать в соседней деревне. Все вы одинаковы».

«Мария, скажи, где мне найти его», - настаивал кузнец. «Даже если бы я знала, с чего бы...» - начала Мария, и Мартин выкрикнул: «Потому что это важно! Кое-кто погиб, и Оттокар может быть...»

Сын бросился к Марии, обнял ее, расплакался, и женщина, обняв паренька, советовала Мартину поискать ее муженька в таверне. «Каждый раз, когда у него появляются деньги, там он их спускает», - молвила она. – «А теперь убирайся и прекрати пугать моего сына!»

Кузнец направился к дверям, бросил взгляд в соседнюю комнату, где сушилось белье – в том числе и красная риза... Того же цвета, как и полоска ткани, оторванная Мартином от одежд человека, напавшего на него в доме ректора.

Мартин заглядывал в таверны на соседних улицах, но Оттокара в заведениях сих не замечал. В одной из таверн заметил он Линхарта, который, пригорюнившись, сидел за бокалом пива.

«Похоже, смерть ректора стала для тебя ударом, каноник», - заключил Мартин, присаживаясь напротив. – «Ты Оттокара не видал?» Вздохнув, Линхарт поднялся из-за стола, вымолвил: «Не гневайся, Мартин, но я сегодня не хочу ничьей компании, и я...» «Ты весь день о чем-то шептал», - нахмурился Мартин, и Линхарт пробормотал, пряча глаза: «Не понимаю, о чем ты...»

Каноник покинул таверну. Мартин настиг его в подворотне, и, схватив за грудки, прорычал: «Говори! Где Оттокар? Что ты знаешь о смерти Дивиша?!» Линхарт ни слова не проронил, и кузнец, швырнув священника наземь, отчеканил: «Помяни мои слова, вас обоих за это вздернут. Так и передай Оттокару».

Поутру Мартин вновь вернулся к дому Оттокара, и, заметив сына Марии, играющего у дверей с деревянным мечом, обратился к нему: «Я пришел, чтобы извиниться перед твоей мамой. Она дома? Вернулся ночью папа?» «Уходи, ты злой!» - выпалил мальчик. – «Поверить не могу, что черноризец защищает тебя!» «Что?» - поразился Мартин. «Папа говорит, что черноризец всегда тебя защищает, и что он выяснит все с вами обоими!» - буркнул паренек.

Кузнец устремился к собору, заметив у дверей оного небольшую толпу мастеровых, сопровождаемых монахом, Бенешем. Последний приветливо махнул Мартину рукой, осведомился: «Ты не видал Линхарта, Мартин? Помимо Иоанна, ключи есть у него, и парни не могут внутрь попасть».

Кузнеца снедало недоброе предчувствие; он обещал священнику, что попробует взломать замок в доме, проживал в котором каноник, и, взяв в руки гвозди, приступил к делу. «Я боюсь, что Линхарт может оказаться в беде», - признался он Бенешу. «Смерть ректора его потрясла», - согласился тот. – «Он был его правой рукой на протяжении многих лет. Хотя и между ними не все было... гладко». «А что именно?» - уточнил Мартин, продолжая возиться с замком.

«Может, сейчас это и не важно», - развел руками священник, - «но ходили слухи о том, что ректор Дивиш прятал часть средств, выделенных на строительство. Линхарт часто спорил с ним по этому поводу, говоря о том, что, если ректор так и продолжит, не окажется достаточно денег для того, чтобы сделать здание безопасным, и...» «Что-то с кем-то произойдет», - хмыкнул Мартин. – «Почти что пророчество оказалось». «Архиепископство, должно быть, знало об этом, но суммы не были достаточно значительны, чтобы обратить на них внимание формально», - молвил Бенеш. – «Учитывая политическую ситуацию».

Замок щелкнул, дверь раскрылась... но в доме каноника не оказалось.

Мартина окликнул Провост, указал на недавно заделанный кирпичом проем. Кузнец и священник приблизились к оному, и отметил последний, что накануне вечером проем еще не был заделан кирпичом.

По просьбе Мартина Прокоп взял в руки молот, принялся разбивать кирпичную кладку. «Почему никто не работает?» - подоспел к Мартину настоятель. – «Сегодня прибудут король и архиепископ, и, если они увидят такое положение дел, я... Мартин! Если дело все еще в твоей теории, разве я не велел тебе покамест оставить ее...»

Кирпичная кладка рухнула, открыв взорам собравшихся мертвое тело Оттокара. «Несчастный случай», - бросил Мартин отцу Иоанну, не скрывая горькой иронии. – «Оттокар упал в шахту, и та была заделана кирпичом. У него сломаны ноги и пробита голова. Он наверняка упал, но стену сам не заделывал».

Мартин увлек Иоанна за собой – к лесам, возведенным у внешних стен собора; настоятель велел Бенешу позаботиться о теле мастерового. Близ здания кузнец обнаружил молоток на земле, отметив, что кто-то старательно пытался отмыть кровь с инструмента. «Тот, кто и заделал проем кирпичом», - уверенно заявил Мартин. – «И тот, кто...» «Столкнул Оттокара в шахту?» - уточнил Иоанн, и кузнец покачал головой: «Нет. Тот, кто хотел спасти его... Теперь я понял все. Смерть Дивиша действительно была несчастным случаем, однако виновный все-таки был».

Двое поднялись по окружающим здание лесам вверх, и Мартин продолжал объяснять спутнику: «Предположу, что Линхарт заплатил Оттокару, чтобы тот ослабил балку в чертоге, работал в котором Дивиш. Оттокар заменил гвоздь в балке с помощью моих инструментов – возможно для того, чтобы бросить тень на меня, - и гвоздь действительно раскололся. Линхарт не желал убивать Дивиша – лишь напугать хотел. Вот почему он повторял раз за разом ‘Он даже не должен был сидеть на этом месте’. Линхарт осознавал, что совершил. Когда я начал расследование, Оттокар попытался избавиться от меня, напал на меня с кузнечным молотом, когда я осматривал комнату Дивиша ночью. Однако он сам до смерти испугался содеянного».

«Что?!» - опешил Иоанн, услышав сие откровение и узрев огромный синяк на руке кузнеца. – «Почему ты не сказал мне об этом?!» «Потому что ты велел мне оставить это дело», - напомнил ему Мартин. – «Оттохарт покончить со мной не сумел, и, видимо, требовал, чтобы Линхарт помог ему от меня избавиться. Это привело к ссоре. Вероятно, Оттокар угрожал Линхарту или шантажировал его, и это привело к драке ночью – в тайном месте, в котором они встречались...»

Мартин принялся осматривать леса, находящиеся над шахтой, рухнул в которую мастеровой. Обнаружил на одной из них следы молота... «Думаю, Оттокарт Линхарта недооценил, а тот, еще предварительно выпив, оступился», - излагал кузнец настоятелю свою версию произошедшего. – «Линхарт пытался его удержать, он не убил убийцей. Но Оттокар был кузнецом, крупным мужчиной, а Линхарт – тщедушный писарем. Посему Оттокар и рухнул в шахту, сломав себе ноги. Линхарт запаниковал и решил сокрыть тело, заделав отверстие кирпичом... Но, как я говорил, он был всего лишь писарем. Проклятье, этот человек спас мою жизнь, а я чуть было не избил его!»

Иоанн и Мартин спустились с лесов на землю, и кузнец тяжело вздохнул: «Я встретил его вчера в таверне. Должно быть, лишь час или два прошло с тех пор, как... Я набросился на него, и он убежал. Я такой дурак!»

Настоятель перекрестился, напомнил Мартину о том, что двери собора заперты изнутри. «Прошу, Мартин, открой их», - просил отец Иоанн. – «Люди должны продолжать свою работу».

Кузнец подошел к запертым дверям забора, принялся взламывать замок. «Но кое-что продолжало давить на меня...» - признался Мартин Иоанну. – «Почему ты продолжал убеждать меня оставить это дело? Я лишь сейчас это осознал. Ты все знал, не так ли? Он исповедался тебе сразу же после гибели ректора. Ты знал... и ничего не сказал». Скорбное выражение отца Иоанна говорило само за себя. «Тайна исповеди, Мартин», - пробормотал он. – «Я не мог...»

Наконец, двери собора подались, и, проследовав в здание, лицезрели Мартин и Иоанн каноника Линхарта – повешенного. Не выдержав бремени вины, несчастный покончил с собой.

Мартин тут же захлопнул дверь собора, задвинул изнутри засов. «Мы виноваты в случившемся», - вымолвил он. – «Я довел его до этого, а ты мог это предотвратить, если бы только...» «Тайна исповеди священна, Мартин!» - повторил Иоанн. – «Я не могу говорить об исповеднике, не могу действовать на основании услышанного, не могу даже записать это! Я не мог ничего поделать!»

«Теперь можешь», - вытащив нож, Мартин устремился к повешенному. «Что ты задумал?» - выдохнул настоятель, и кузнец отчеканил: «Я перережу веревку. Все произошедшее останется между нами. Ты похоронишь его в освященной земле как достойного христианина. Он не заслуживает...» «Он наложил на себя руки, Мартин!» - возразил святой отец. – «Господь решает, когда нам покидать этот мир, а не мы».

«Если ты смог сохранить его тайну, Иоанн Помукский, то и эту сохранить сумеешь», - постановил Мартин. «Почему...» - начал настоятель, и кузнец протянул ему погнутый гвоздь, вымолвив: «Потому что можешь. Некоторые ломаются под тяжестью бремени. А некоторые могут гнуться, но выдерживать немыслимый вес. Из какого металла сделан ты?»

...По завершении строительства собора Мартин покинул Прагу...

Трагическое завершение истории потрясло и расстроило мальчугана, и отец посадил всхлипывающего паренька себе на плечи.

«Папа, а он сам обо всем догадался?» - уточнил сын. «Да, тот кузнец был умным человеком», - заверил его отец. «А что сталось с отцом Иоанном, папа?» - не отставал мальчик, и отвечал отец: «...Расскажу, когда станешь старше».

Тем временем актеры переоделись в новые костюмы, готовясь перейти к третьему акту своей пьесы. «Священник должен общаться со Святым духом, чтобы смог он вобрать твои грехи через одно ухо и выпустить их через другое. И я лишь надеюсь на то, что, когда исповедуюсь, и он, и Господь остаются глухи... А теперь прозвучит история о приходском священнике, который взял в руки свой посох пастыря, но лишь после того, как едва избежал турецкого кола!.. Сейчас сей священник пользуется великим уважением. Но тогда, в середине жизни своей, он оказался в топях в очень, очень темному лесу...»

Тогда, в преддверии битвы, монах шагал от шатра к костру, благословляя воинов, принадлежащих к сербским феодалам и Боснийскому королевству.

«Что ты здесь делаешь?» - бросил святому отцу один из мужей, и монах обернулся к нему: «Ты не желаешь благословения, сын мой?» «Оставь молитвы себе, монах – они тебе пригодятся», - процедил воин. – «Ты слышал, что турки творят с пленными священниками?» «Пока Господь пребывает со мной, мне ничто не угрожает, помимо мученической смерти», - с достоинством отвечал монах.

«Но ведь тебе не нужно делать из себя мишень, не так ли?» - спрашивал воин. - «Я тоже учился на священника, но таких дурацких шапочек на макушке мы не носили». «И что же заставило тебя отвернуться от Господа?» - осведомился монах.

«Отец Богута – что ж, хорошая шутка», - хохотнул воин. – «Я не смог стать отцом даже одному ребенку, не говоря уже...» «Есть и другие способы послужить Господу, не так ли?» - перебил его один из сослуживцев. – «Ему нужны пастыри, но и волки пригодятся!»

Согласно кивнув, Богута приложился к бурдюку с вином, отметив: «Мне всегда была больше по вкусу кровь Христа, нежели его тело».

А затем случилась страшная битва на Косовом поле с турецким воинством. В противостоянии сем противник выбил Богуту из седла, а после конь лягнул его копытом по голове, отправив в забытье...

Пришел он в себя поздней ночью, и, с трудом поднявшись на ноги, побрел куда глаза глядят – через поле, заваленное трупами людей и коней. Сознавал Богута, что сие есть наказание Божье. Прежде в жизни не было для него ничего святого, а теперь ему следовало молить Господа о помощи? Воистину, у Бога весьма своеобразное чувство юмора...

Заметив мертвое тело монаха, Богута опустился на колени, снял крест с груди покойного, и, сжав его в руках, вознес молитву, прося Господа явить ему путь истинный. И путь был явлен... ибо зрел вдали измученный воин зарево.

Сознавал Богута, что командующие – Вук Бранкович и Влатко Вуткович – собирают под начало свое выживших, и надеялся, что отыщет союзников. Он шагал по мертвому полю, раз за разом повторяя одну и ту же молитву об избавлении – иных он попросту не ведал.

В свете луны зрел Богута рыщущих окрест турков, выискивающих раненых противников и добивающих их. Прильнул к земле, в отчаянии попытался отползти... когда заметил лошадь, с трудом державшуюся на ногах. Но, стоило воину приблизиться к кляче, как та рухнула, испустив дух, и находящиеся поблизости турки обернулись, привлеченные звуком.

Богута притворился мертвым, чувствуя себя так, как будто действием своим оскорбляет всех великомучеников в истории. Один из раненых турков, распластавшихся на земле, шептал молитву... и собратья заметили сородича – как и чужеземца.

Богута уже простился с жизнью... когда Господь вновь явил свое чувство юмора, и двое конных, появившихся на поле брани, атаковали турецкий дозор, отсекая нечестивцам головы. Богута окликнул верховых, и те, прокричав что-то на венгерском, ринулись к нему, занося мечи.

Рядом поднялся на ноги раненый турок, распорол ятаганам брюхо проносившейся мимо лошади, а, когда та рухнула наземь, Богута поверг всадника, ударив того ногой в голову. Второму же конному рассек горло метко брошенный турком ятаган.

Крестоносец и турок, ставшие товарищами по несчастью, озадаченно переглянулись. Богута указал спутницу на небольшую рощицу неподалеку – мол, там передохнем. «А за рощицей – наш лагерь», - пронеслось в разуме воина. – «Там о тебе позаботятся». «Неджат?» - осведомился турок, и Богута кивнул: «Да, неджат, парень, как скажешь – только идем, пока не привлек ты к себе внимание очередного ревнителя веры».

Так, поддерживая друг друга, раненые воины побрели в сторону рощи. Лишь позже узнал Богута, что «неджат» означает «убежище». Безопасное место, святое место – божественный юмор в лучшем своем проявлении продолжал терзать его в сию судьбоносную ночь.

Турок был ранен куда тяжелее, нежели Богута, и тот, отрезав кинжалом полосу ткани от своих одежд, перевязал спутнику голову. Двое развели костерок в лесу, присели у огня. Турок что-то бормотал, держась за голову, и Богута пожал плечами: «Думаю, мы в безопасности. Если, конечно, ты об этом говоришь».

Повязка, охватывающая голову турка, намокла от крови; та стекала по щеке. Турок разрыдался, и Богута шикнул на него: «Тихо! У нас есть огонь, а он плачет, как дитя! Замолчи, говорю тебе!»

Богута сжал кулаки, ощущая свое бессилие. Не ведал он, как поступить с раненым спутником, посему сделал первое, что пришло на ум: сжал ладони турка и принялся читать молитву, повторяя ее снова и снова. Турок успокоился, и, хоть и продолжал беззвучно плакать, смежил веки.

«Вы, турки, отрицаете Христа, и это ужасно – но, думаю, никто из нас особо не лучше», - говорил Богута спутнику, не ведая, понимает ли тот его речь. – «Например, я обучался на священника, а стал наемником, обрюхатил некую Марию из Праги и сбежал от нее, чтобы сражаться с вами. Убивать вас. Понимаешь?»

«Пути Господни неисповедимы», - размышлял Богута, сжимая в ладонях обретенный крест, сознавая, что только что свершил первую в своей жизни – да и в жизни турка тоже – службу. «Но мы, смертные, грешны, и неважно, каким путем следует», - продолжал вещать он. – «Христианин ты или язычник, белый или черный. Как только начинаешься грешить, ты оказываешься... в топях, в темном лесу, знаешь ли. Это аллегория такая – на пути в Преисподнюю. Но если исповедуешься ты Господу – возможно, через молитву, - то, быть может, и сумеешь отыскать дорогу назад... Посмотри на меня! Я чуть тебе кинжал в глаз не вонзил. Но молитва меня остановила! Дважды!»

К счастью, бедолага турок ни слова не понял, однако слушал внимательно. «Завтра я проведу тебя в наш лагерь, и тебя, вероятно, убьют», - вздохнул Богута, снял шлем, набрал в него воды из небольшого пруда, протянул турку. Тот напился, благодарно кивнул, и, расположившись у костра, провалился в сон.

«Да смилостивится Господь над нашими душами», - прошептал Богута, следуя его примеру...

На рассвете они преклонили колени и молились – каждый по-своему, а после продолжили путь, и вскоре выступили из рощицы. Сознавал Богута, что турок был его черным агнцем, но сам он оказался не волком, но пастырем.

Следовали они в направлении зарева, замеченного Богутой прежде, и турок воспрял духом, ускорил шаг. И, когда добрались двое до лагеря, Богута опешил, ибо принадлежал тот турецкому воинству. Он тихо рассмеялся, осознав, что мог прикончить турка и бежать, но Господь дал ему шанс сделать перед смертью что-то хорошее.

Верховные турки устремились к двоим, и, спешившись, преклонили колено пред спутником Богуты. О чем-то перемолвились с ним, а после он подвел к Богуте коня, и тот, покидая лагерь верхом, внезапно ощутил яростное желание жить.

Желание понять, сможет ли он стать пастырем не для одного агнца, но для отары...

Представление завершилось, и актеры низко поклонились публике.

«Однажды я стану сражаться с турками!» - ликовал мальчуган, сидя на плечах отца и размахивая палкой. «Вот что ты вынес?» - усмехнулся тот. «Папа, а все это на самом деле произошло?» - допытывался мальчик. «Ну... я слышал, как рассказывали о сем немного иначе», - уклончиво отвечал отец. – «Давай лучше перекусим! Я голоден, как волк».

Двое направились к лавке пекаря, и тот приветствовал их: «Надо же, Индржих с сынишкой к нам наведались!»

Ярморочные гуляния продолжались...

  1  2  3  4